тупо спрашивает она.
У меня нет другого выхода: я размахиваюсь и бью ее по лицу изо всех сил. Она вскрикивает, падает на диван и начинает громко рыдать. Наконец-то!
Слава тебе господи. Больше всего на свете боюсь, когда плачут тихо. Больше всего на свете боюсь беззвучного плача.
Я сижу рядом и глажу ее по голове. Я даже сам не заметил, как это получилось. Она плакала минут двадцать, не меньше. А я двадцать минут сидел и гладил ее волосы. Даже ни разу не закашлявшись. Наверное, таким образом я успокаивал и себя. Говорят, что нужно гладить кошку, снимая напряжение. Я гладил ее по волосам, снимая собственное напряжение.
Наконец, выплакавшись, Сибилла подняла голову.
— Кто ты такой? — спросила она.
— Я же тебе объяснял, — после всего случившегося мы перешли на «ты», словно родственники. Хотя в английском языке нет этого местоимения, но подсознательно я чувствую, что мы именно так обращаемся друг к другу.
— Зачем он убил Марселя?
— Ему не нужны свидетели. Он готов был убить и меня, и тебя.
— Ты его знал? — Она смотрит на меня, и я понимаю, что наступил момент истины. В такие мгновения не врут. Похоже, что она почувствовала мое состояние.
— Немногой Он мне казался нормальным человеком. Теперь я знаю, что он убийца.
— Потому, что он убил Марселя?
— Нет. До Марселя он убивал и других людей… Он совершил много подлых поступков.
— Ты тоже убивал?
— Это — первый, — сказал я, кивая на труп Виктора.
Она снова надолго замолкает. Потом говорит:
— Ты можешь рассказать мне, что тут произошло? Почему ты здесь? Почему он стрелял? Почему ты так страшно кашляешь? Почему ты его убил? Ты можешь мне все объяснить?
В этот момент я не смотрю на часы. Я даже не смотрю, как светает за окном. В этот момент я понимаю, что обязан ей все рассказать. Что я должен с кем-то поделиться своей болью, своими страхами. Я обязан сделать так, чтобы меня понял хотя бы один человек в мире. Возможно, это мой последний рассвет в жизни, а завтрашнего я уже никогда не увижу. Все возможно в этот день, пятнадцатого апреля, в Париже. И сам толком не зная почему, я откинулся на спинку дивана и, продолжая гладить ее по волосам, начал свой рассказ. Я начал его с того самого момента, когда родился