негромко, чтобы как-то разрядить обстановку. Иностранец молча смотрел в окно. Он даже не повернул головы. Второй только кивнул, но тоже не удостоил Сухарева ответом.
«Брезгуют, — зло подумал тот, — за „шестерку“ держат. Думают — сейчас меня используют и выбросят».
Он достал новую бутылку и, налив себе целый стакан, залпом опорожнил его. Потом, подумав немного, вышел из купе, забрав бутылку с собой. Пить одному не хотелось, а с этими было противно.
«Сучьи дети, — зло и пьяно размышлял он, — брезгуют мной. А я вот возьму и сброшу один ящик. Посмотрю тогда, как они запоют».
Он повернулся и увидел коренастого типа в куртке.
— Чего следишь? — зло спросил Сухарев. — Не бойся, не убегу.
— А я и не боюсь, — пожал тот плечами.
— Врешь, сукин сын, боишься, вон как за мной кругами ходишь. Все думаешь, что я твои поганые ящики стащу.
— Пить меньше нужно, — поморщился тот и ушел обратно в купе.
— Ах ты, сука, — негромко сказал Сухарев и снова выпил. Потом подумал немного и сделал еще один затяжной глоток.
Ящик, подумал он. Ящик, который может сделать его наконец счастливым. И зачем Сирийцу столько денег? Он ведь все равно их не проест. Никого он не любит, никого у него нет. Все под себя, под себя… Нет чтобы со старыми товарищами поделиться. Ведь вместе на нарах чалились. Почему все так несправедливо получилось. У Сирийца и «Мерседесов» полно, и охраны всякой, и бабы у него гораздо лучшие, хотя он, Сухарев, своей вполне доволен. И дома у него есть где-то там, за бугром. Почему все так несправедливо? Сирийцу все достанется, а ему, Сухареву, ничего. И он снова вернется к себе домой и снова будет зарабатывать свои несчастные несколько тысяч, на которые даже приличный «мерс» не купишь.
Чем больше он думал, тем больше зверел. Гнусное свойство ущербного человеческого существа приписывать свои собственные недостатки везению других. Когда жизнь не устроена, когда впереди ничего нет, а позади не было ничего хорошего, так хочется обвинить в этом кого-нибудь другого, но только не себя. Очевидно, это одно из главных составляющих человека, когда неприятие смерти делает его разум словно бессмертным, а неприятие самокритики — ущербно односторонним. Может быть, поэтому среди титанов