— то наверняка найдут тело убитого водителя.
— Мы его искали, — сердито вмешался Ерошенко, — не считайте себя умнее всех.
— Вы искали его живого, — быстро возразил Дронго, — а нужно искать мертвое тело. Это разные вещи. Вчера полковник Машков рассказал мне о винтовке, которую нашли у Мукашевича. Но это еще более ложный след. И хотя пока нет заключения экспертизы, или я о нем просто не знаю, но могу с уверенностью сказать, что это не та винтовка, из которой стреляли в машину ваших сотрудников.
— Ладно, — поднялся Земсков, — давайте продолжим совещание в кабинете. Может, действительно придумаем что-нибудь дельное.
При этом он метнул строгий взгляд в полковника Машкова, словно предупреждая того, чтобы он поменьше общался с подобным типом. Ильин, выходивший за Ерошенко, сказал, обращаясь к Левитину, но так, чтобы их услышал генерал:
— Прилетают тут разные «специалисты». Советы дают.
Ерошенко согласно кивнул головой. У выхода из столовой академик Финкель придержал за руку Дронго.
— У вас интересное мышление, — сказал он одобрительно, — но не нужно с таким напором нападать на этих господ. Они все-таки делают свое дело. И потом, это их специфика.
— А моя специфика давать отпор хамству, Исаак Самуилович, — тихо ответил ему Дронго. — По-моему, кто-то должен иногда говорить им такие вещи.
Земсков шел впереди. Он с некоторым удовлетворением подумал, что если новый эксперт окажегся прав и Мукашевича действительно убили, то тогда он заставит этого эксперта оставаться в Чогунаше до тех пор, пока тот не найдет организатора этого преступления. К тому времени у этого типа отрастет борода, радостно подумал Земсков. А я подожду, посмотрю, как этот умник будет работать. Раз руководство считает, что он может справиться лучше нас, пусть потрудится. Мы ему мешать не будем. Но и помогать не станем, решил для себя генерал.

Хельсинки. Финляндия. 10 августа


Он ехал с пересадками в нескольких автобусах всю ночь, чтобы успеть добраться до Хельсинки к пяти часам вечера, как и договаривался с Сирийцем. Его радовало и немного беспокоило, что разговор получился таким коротким и результативным. Он боялся признаться самому себе, что не верит Сирийцу, не верит в его благородство,